Management-Club.com

управляй и властвуй...

Организованное христианство

full1392053083

Столь же драматичной, хотя и иной по содержанию, яв­ляется проблема, перед которой в настоящее время стоят
традиционные религии, особенно христианство. В отличие от коммунизма современное христианство не составляет больше
системы власти; его светская власть не только ограничена, но
и продолжает сокращаться. Но в то же время христианство,
особенно в его католическом выражении, представляет собою
одновременно и систему доктрин, и институт. Напряженность
в отношениях между верованиями и институтом — это древ­няя, во многих случаях болезненная для церкви история, од­нако проблема эта приобрела новый аспект в результате уси­лий вдохнуть в церковь новую жизнь, усилий, предпринятых
папой Иоанном XXIII и папой Павлом VI и сформулиро­ванных Вторым вселенским собором (Ватиканум-Н) 21. Эти
усилия осуществляются на фоне, для которого характерны
как беспрецедентное внимание к происходящему со стороны
заинтересованных в нем христиан (не только католиков), так
и многочисленные свидетельства растущего безразличия по­следних к предписанным религиозным формам. Иными сло­вами, наблюдается и широкая причастность христианских
масс к совершающимся изменениям, говорящая о том, что
официальные хранители института не в состоянии полно­стью их контролировать, и вместе с тем неуверенность в том,
какими способами лучше всего снова сделать церковь по-
настоящему актуальной, не выхолостив ее духовной само­бытности.
Основная дилемма, перед которой, по словам Унамуно,
стоит церковь, заключается в том, что «католицизм колеблет­ся между мистицизмом, представляющим собой духовный опыт пребывания бога во Христе, непередаваемый опыт, опас­ный, однако, тем, что он переносит на бога черты нашей соб­ственной личности и, таким образом, не избавляет от стра­стей человеческих, — между мистицизмом и рационализмом,
против которого он борется; колеблется между религионизированной наукой и наукофицированной религией» 22. Выбрать
одно означает быть лишенным другого. Однако одно не мо­жет обойтись без другого: мистицизм будет означать уход от современного мира, а сциентизм — поглощение им.
Для церкви это старая дилемма; она возникла и решалась
различными путями на разных исторических этапах. Энцик­лику «Матер эт магистра» и Вселенский собор Ватиканум-П — события, имевшие место в век, определенный идеологическими конфликтами, научными новшествами, пробуж­дением широчайших народных масс, политическими страстя­ми и религиозным застоем, — следует рассматривать как
попытку решить три важных вопроса: во-первых, сделать ин­ституционную структуру церкви более современной, так что­
бы она не препятствовала жизненности идеологического ком­понента (если употребить термин, используемый на протяже­нии всей настоящей главы) в общественном сознании и что­бы институционализированные верования снова приобрели свою значимость как для внутренних, так и для внешних аспектов человеческой жизни; во-вторых, более радикально
сконцентрировать энергию церкви в целом на решении социальных проблем, начиная от индивидуальной нищеты и со­
циальной несправедливости и кончая международным нера­в е н с т в о м ; и, наконец, ликвидировать доктринерские разногла­
сия внутри христианства и покончить с эрой фанатизма и
конфликтов между христианством и нехристианскими рели­гиями.
Эта попытка — именно потому, что она действительно в
какой-то мере подтолкнула церковь в желательном направле­нии,—повлекла за собой новую напряженность в отношениях
между идеями и институтами. Институционная реформа, про­водимая в такой период, когда сама церковная иерархия все
упорнее настаивала на изменениях в области теологии (как в системе коммунизма, эти требования чаще возникали на периферии, чем в центре: тем, чем Югославия была для Кремля, Нидерланды стали для Ватикана!), привела к глубокому
кризису папской власти. Повторный запрет, наложенный па­пой Павлом на искусственные меры предотвращения бере­менности (в энциклике «Гумане вите», 1968), и объявленный
вскоре после принятия Вселенским собором Ватиканум-П
принцип коллегиальности в церковных делах вызвали резко
отрицательную реакцию ряда национальных советов еписко­пов; эта реакция в свою очередь побудила папу римского выступить с предостережением против «взглядов, в значительной мере отходящих от традиционной доктрины церкви и угрожающих порядку в лоне самой церкви».
Тем не менее Ватикану не удалось заглушить брожение в богословских кругах. Чуть ли не вторя требованиям марк­систских философов о свободном марксистском диалоге, ка­толические богословы (в частности, о публичном заявлении,
обнародованном в декабре 1968 г. и подписанном сорока ве­дущими богословами) осудили попытки Ватиканской курии решать теологические проблемы при помощи административ­ных декретов. Они утверждали свое право на полную свобо­ду исследований, которая не должна подвергаться каким бы то ни было институционным ограничениям.
Растущий упор на социальные вопросы, сформулиро­ванный в сочувственном духе в энциклике «Матер эт магист­ра», представил собой проблему иного рода. Интенсивное участие , в мирских делах, и особенно в борьбе против социальной несправедливости, не могло не обратить внимание церкви на внешнее окружение человека, что часто приводило к прямой конкуренции церкви с социалистическими и ком­мунистическими движениями. Молодые католики, более заин­тересованные в социальных вопросах, увидели в этой кон­
куренции (особенно в Латинской Америке) единственно воз­можное спасение для миссии церкви; консерваторы же опаса­лись превращения церкви просто в еще одно светское радикальное движение. Особенно острый конфликт разыгрался в
тех районах, для которых этот вопрос имеет самое непосред­ственное значение, например в северо-восточной Брази­лии. Там, как и в других районах, консерваторы почувство­вали, что то, что церковь выиграет в данный момент, будет
в конечном итоге стоить ей слишком дорого: актуальность в
социальном отношении была бы достигнута ею за счет по­тери своей самобытности. В более широком плане они
утверждали, что успех в социальной области — в не меньшей
степени, чем экономический успех, — может нанести ущерб
духовным ценностям. Позволительно предположить, что, с их
точки зрения, опыт протестантизма в Соединенных Штатах
не является утешительным.
Экуменизм также вызвал осложнения как Институционно­го, так и теоретического порядка. Пуристы опасались, что он
ускорит выхолащивание теоретического содержания христи­анства и превратит католическую церковь в более развитых
странах в расплывчатую этическую организацию, занимаю­щуюся вкупе с другими подобными органами благотворитель­ной деятельностью. Еще больше смутило пуристов возник­новение «вселенского» диалога между христианами и ком­мунистами при активном участии католиков. Сама по себе возможность подобного диалога — несмотря на то, что он прошел относительно незамеченным, — явилась показателем
того, до какой степени претензии на исключительное облада­ние абсолютной истиной, хотя формально они и не были от­брошены ни одной из сторон, уже перестали доминировать и
в умах представителей западных стран, и даже в тех инсти­тутах, которые сами были продуктом манихейской тради­ции.

Однако было бы неверно, воспринимать этот диалог как решающий прорыв в области взаимоотношений между хри­стианской и марксистской доктринами. Участниками этого
диалога были люди, которые, учитывая характер их интел­лектуальной деятельности, сами отражали напряженность во
взаимоотношениях между институтами и идеями: они в силу
склада своего ума отвергали официальные попытки ограни­чить масштаб философских исследований. Таким образом,
обе стороны представляли интеллектуальные окраины, а не
самые центры бюрократической власти. Сами эти центры за­нимали несколько двойственную позицию, которая была обу­словлена не столько фактом этих встреч — к ним они от­неслись терпимо по соображениям отчасти тактико-политического порядка, — сколько той степенью, в какой выступавшие представители обеих сторон, по слухам, смазали разли­чия, существующие между обеими системами мышления.
Несмотря на эти ограничения, состоявшиеся дискуссии —
а они, несомненно, будут продолжаться и расширяться —-
имели большое значение. Они показали, что становится все
труднее замыкать поиски более разумного универсального
видения мира в рамках, определенных институционной систе­мой, поскольку самое существование институтов зависит от
сохранения их специфической строгой самобытности. Вот по­чему то, что внешне кажется скромным и ограниченным, в
действительности было важным шагом в отходе от традицион­ного взгляда Запада на такой диалог как на анафему.
Реформы и дебаты в рамках католицизма уже привели к
тому, что во многих сферах личной жизни авторитет инсти­тута стал вытесняться велениями собственной совести инди­видуума. (Такова, например, была реакция многих еписко­пов и рядовых католиков на проблему контроля над рождае­мостью.) Для человека, движимого побуждениями духовно­го порядка, совесть может оказаться более требовательным
наставником, чем авторитет церкви, однако для большинст­ва людей опора на совесть имеет неизбежным следствием
все большую утрату церковью всякой связи с действитель­ностью. Именно эта дилемма все усиленнее подталкивала
папу Павла VI к тому, чтобы он — несмотря на свою былую
приверженность к новому — занял позицию, продиктованную
ему потребностью защиты институционализма: «В настоящее время, как это может увидеть каждый, ортодоксальность,
то есть чистота учения, по-видимому, не занимает первого
места в психологии христиан. Сколько вещей, сколько истин подвергается сомнению и оспаривается? Какой свободы тре­буют в отношении подлинного наследия католического учения
не только для того, чтобы… лучше объяснить его человеку
наших дней, но и чтобы порой подчинить его тому реляти­визму, в котором кощунственное мышление… стремится най­ти новое выражение, или чтобы приспособить его… к современному вкусу и к рецептивной способности современного ин­теллекта?».
Папа был прав, когда заметил, что «ортодоксальность…
по-видимому, не занимает первого места в психологии хри­стиан». И это не только в смысле формального, открытого
согласия с известными традиционными обрядами, но даже
и в том, что касается более принципиальной сущности веро­вания, как показывает табл. 8 (в таблице представлен опрос, проведенный в разных странах, усредненные показатели  — от 60 до 98 % верят в бога, 38-73% — в загробную жизнь, 5-43% еженедельно ходят в церковь), составленная на основе данных опроса Гэллапа, проведенного в 1968 г.

Согласно таблице: Сравнительно низкий уровень регулярного посещения церквей — хотя это и важное свидетельство усиливающегося пренебрежения к са­мому основному, но также и к самому минимальному из об­рядовых требований — все же не столь показателен, как ог­ромный разрыв между числом тех, кто верит в бога, и тех,
кто верит в загробную жизнь. Суть христианской религии состоит в том, что первое служит гарантией второго. Бог без веры в загробную жизнь не имеет ничего общего с христиан­ским богом.
Данные опроса при всем их фрагментарном и поверхност­ном характере проливают свет на определенную проблему.
С одной стороны, эти данные говорят о кризисе институционизированной веры. С другой стороны, однако, они показывают, что было бы неправильно приходить к выводу, будто
низкая посещаемость церквей и отрицание загробной жизни,
означают широко распространенное неверие. Наоборот, они
наводят на мысль, что подлинного неверия, то есть, иными
словами, глубоко прочувствованного отрицания наличия ка­кой-то реальности за пределами конечного мира, не сущест­вует или по крайней мере еще не существует. Вера в бога,
в которую невозможно вложить реальное содержание, может
являться всего лишь пережитком, доставшимся нам от более
традиционного общества и перенесенным в условия, когда
основное ударение делается на жизнь в данный момент, но
она может также отражать стремление к чрезвычайно лич­ной, внутренней и непосредственной связи между индивидумом и богом.

33, 1

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Смотрите также

  • Личности, явления, процессыЛичности, явления, процессы
    В подборке представлены ссылки на тематические статьи и материалы. Подборка дополняется и обновляется.   Демография: Россия вымирает с рекордной за 7 лет скоростью Россия стремительно вымирает Геополитический прогноз от Stratfor на 2015-2025 годы Сильные стороны Америки: демографический динамизм О демографии в России — Провал после ямы   Криптовалюты, блокчейн, биткоин: О …
  • О России в краткосрочной перспективеО России в краткосрочной перспективе
      С Россией в краткосрочной перспективе дело обстоит сложнее, однако в более отдаленном будущем стремление к такому же положительному и далеко идущему стратегическому участию обретает историческую своевременность. Да, действительно, спустя двадцать лет после распада Советского Союза Россия все ещё не определилась с самосознанием, ностальгирует по прошлому и одновременно переоценивает кое-какие …
  • К.П. Петров «Общая Теория Управления» — Лекция №8 — Основные положения Теории — Часть 1К.П. Петров «Общая Теория Управления» — Лекция №8 — Основные положения Теории — Часть 1
    9, 1
  • Китайцы оплатят покупку «Роснефти» за счет вкладов россиянКитайцы оплатят покупку «Роснефти» за счет вкладов россиян
    Перепродажа госпакета «Роснефти», от которого отказались катарский фонд QIA и швейцарский сырьевой трейдер Glencore, пройдет на российские деньги. Кредит китайской CEFC, которая всего несколько лет назад была мелким нишевым нефтетрейдером, а в сентябре неожиданно согласилась выкупить 14,16% акций крупнейшей нефтяной компании России, предоставит банк ВТБ. Об этом сообщил со ссылкой …
  • О долге и банкахО долге и банках
    Австралийский институт экономической демократии в конце прошлого десятилетия так комментировал процессы наращивания собственности банками страны: «В процессе монетизации реального богатства Австралии (т.е. создания его денежного эквивалента. — В. К.) банки эмитировали деньги на долговой основе и таким образом приобрели активы, равные примерно одной трети всего богатства Австралии (выделено мной. — …
Management-Club.com © 2015-2017
Translate »